Византия

Византия, также называемая как Восточная Римская империя или Византийская империя — продолжение Римской империи в её восточных провинциях в период поздней античности и средневековья, когда столицей Восточной Римской империи был Константинополь.

История Византии в 22 пунктах

Грань между Византией и Древним Римом очень зыбкая. Долгое время западноевропейская наука вообще исходила из того, что никакой отдельной истории Византии нет, а есть лишь затянувшееся на тысячу лет угасание Рима  . И хотя этот взгляд уже давно не является магистральным, мы все равно должны начинать разговор о Византии как будто бы не с начала, а из середины. Ведь у Византии нет ни года основания, ни отца-основателя, как у того же Рима с Ромулом и Ремом. Византия незаметно проросла изнутри Древнего Рима, но так никогда и не оторвалась от него. Ведь и сами византийцы не мыслили себя чем-то отдельным: слов «Византия» и «Византийская империя» они не знали и называли себя или «ромеями» (то есть «римлянами» по-гречески), присваивая себе историю Древнего Рима, или «родом христиан», присваивая всю историю христианской религии.

Мы не узнаём Византию в ранневизантийской истории с ее преторами, префектами, патрициями и провинциями, но этого узнавания будет становиться все больше по мере того, как императоры будут обзаводиться бородами, консулы превращаться в ипатов, а сенаторы — в синклитиков.

Предыстория

Рождение Византии не будет понятным без возвращения к событиям III века, когда в Римской империи разразился жесточайший экономический и политический кризис, фактически приведший к распаду государства. В 284 году к власти пришел Диоклетиан (как почти все императоры III века, он был всего лишь римским офицером незнатного происхождения — его отец был рабом) и принял меры по децентрализации власти. Сначала, в 286 году, он разделил империю на две части, вверив управление Западом своему другу Максимиану Геркулию, а себе оставив Восток. Затем, в 293 году, желая повысить устойчивость системы управления и обеспечить сменяемость власти, он ввел систему тетрархии — четырехчастного управления, которое осуществлялось двумя старшими императорами-августами и двумя младшими императорами-цезарями. У каждой части империи было по августу и по цезарю (у каждого из которых была своя географическая зона ответственности — например, август Запада контролировал Италию и Испанию, а цезарь Запада — Галлию и Британию). По прошествии 20 лет августы должны были передать власть цезарям, чтобы те стали августами и избрали бы новых цезарей. Однако эта система оказалась нежизнеспособной и после отречения Диоклетиана и Максимиана в 305 году империя вновь погрузилась в эпоху гражданских войн.

Рождение Византии

1. 312 год — битва на Мульвийском мосту

После отречения Диоклетиана и Максимиана верховная власть перешла к прежним цезарям — Галерию и Констанцию Хлору, те стали августами, но цезарями при них, вопреки ожиданиям, не были назначены ни сын Констанция Константин (впоследствии император Константин I Великий, считающийся первым императором Византии), ни сын Максимиана Максенций. Тем не менее они оба не оставили имперских амбиций и с 306 по 312 год попеременно то заключали тактический союз, чтобы совместно противостоять другим претендентам на власть (например, назначенному цезарем после отречения Диоклетиана Флавию Северу), то, напротив, вступали в борьбу. Окончательная победа Константина над Максенцием в битве на Мульвийском мосту через реку Тибр (ныне в черте Рима) означала объединение западной части Римской империи под властью Константина. Двенадцать лет спустя, в 324 году, в результате еще одной войны (теперь уже с Лицинием — августом и правителем Востока империи, который был назначен еще Галерием) Константин объединил Восток и Запад.

Битва на Мульвийском мосту в византийском сознании была связана с идеей рождения христианской империи. Способствовали этому, во-первых, легенда о чудесном знамении Креста, который Константин увидел в небе перед битвой, — об этом рассказывают (правда, совсем по-разному) Евсевий Кесарийский   и Лактанций  , а во-вторых, тот факт, что примерно в то же время были изданы два эдикта   о религиозной свободе, легализовавшие христианство и уравнявшие все религии в правах. И хотя издание эдиктов о религиозной свободе не имело прямого отношения к борьбе с Максенцием (первый еще в апреле 311 года опубликовал император Галерий, а второй — уже в феврале 313 года в Милане Константин вместе с Лицинием), легенда отражает внутреннюю связь на первый взгляд независимых политических шагов Константина, который первым почувствовал, что государственная централизация невозможна без консолидации общества, прежде всего в сфере культа.

Впрочем, при Константине христианство было лишь одним из кандидатов на роль консолидирующей религии. Сам император долго был приверженцем культа Непобедимого Cолнца, а время его христианского крещения до сих пор составляет предмет научных споров.

2. 325 год — I Вселенский собор

В 325 году Константин созвал представителей поместных церквей в город Никея , чтобы разрешить спор между александрийским епископом Александром и Арием, пресвитером одной из александрийских церквей, о том, сотворен ли Богом Иисус Христос . Это собрание стало первым Вселенским собором — собранием представителей всех поместных церквей, обладающим правом формулировать учение, которое затем будет признано всеми поместными церквями . I Вселенский собор — ключевой этап институционализации христианства как имперской религии: его заседания проходили не в храме, а в императорском дворце, открывал собор сам Константин I, а закрытие было совмещено с грандиозными торжествами по случаю 20-летия его правления.

I Никейский и последовавший за ним I Константинопольский (собравшийся в 381 году) соборы осудили арианское учение, о тварной природе Христа и неравенстве ипостасей в Троице, и аполлинаристское, о неполноте восприятия человеческой природы Христом, и сформулировали никео-царьградский Символ веры, признававший Иисуса Христа не сотворенным, а рожденным (но при этом вечным), а все три ипостаси — обладающими одной природой. Символ веры признавался истинным, не подлежащим дальнейшим сомнениям и обсуждениям  .

Никогда прежде ни одно направление мысли в христианстве не осуждалось всей полнотой вселенской церкви и императорской власти и никакая богословская школа не признавалась ересью. Начавшаяся эпоха Вселенских соборов — это эра борьбы ортодоксии и ереси, находящихся в постоянном само- и взаимоопределении. При этом одно и то же учение могло попеременно признаваться то ересью, то правой верой — в зависимости от политической конъюнктуры (так было с монофизитством в V веке), однако само представление о возможности и необходимости защиты ортодоксии и осуждения ереси при помощи государства под сомнение в Византии не ставилось уже никогда.

3. 330 год — перенос столицы Римской империи в Константинополь

Хотя культурным центром империи всегда оставался Рим, тетрархи выбрали в качестве своих столиц города на периферии, из которых им было удобнее отражать внешние атаки: Никомидию  , Сирмий  , Милан и Трир. В период правления Западом Константин I переносил свою резиденцию то в Милан, то в Сирмий, то в Фессалонику. Его соперник Лициний тоже менял столицу, но в 324 году, когда между ним и Константином началась война, его опорным пунктом в Европе стал античный город Византий на берегу Босфора, известный еще по Геродоту.

В ходе осады Византия, а затем и при подготовке к решающей битве при Хрисополе на азиатском берегу пролива Константин оценил положение Византия и, разгромив Лициния, сразу приступил к программе по обновлению города, лично участвуя в разметке городских стен. Город постепенно перенимал столичные функции: в нем был учрежден сенат и поближе к сенату были насильно перевезены многие римские сенатские семьи. Именно в Константинополе еще при жизни Константин распорядился отстроить для себя усыпальницу. В город свозились разнообразные диковины античного мира, например бронзовая Змеиная колонна, созданная еще в V веке до нашей эры в честь победы над персами при Платеях  .

Хронист VI века Иоанн Малала рассказывает, что 11 мая 330 года император Константин появился на торжественной церемонии освящения города в диадеме — символе власти восточных деспотов, которого его римские предшественники всячески избегали. Смещение политического вектора символически воплотилось в пространственном перемещении центра империи с запада на восток, что, в свою очередь, оказало решающее влияние на формирование византийской культуры: перенос столицы на территории, уже тысячу лет говорившие на греческом, обусловил ее грекоязычный характер, а сам Константинополь оказался в центре ментальной карты византийца и отождествился со всей империей.

Именно эту дату можно условно считать годом рождения Византии.

4. 395 год — разделение Римской империи на Восточную и Западную

Несмотря на то что в 324 году Константин, победив Лициния, формально объединил Восток и Запад империи, связи между ее частями оставались слабыми, а культурные различия нарастали. На I Вселенский собор из западных провинций прибыло не более десяти епископов (из примерно 300 участников); большинство прибывших не были способны понять на слух приветственную речь Константина, которую он произнес на латыни, и ее было нужно перевести на греческий.

Окончательное разделение произошло в 395 году, когда император Феодосий I Великий, на несколько месяцев перед смертью ставший единоличным правителем Востока и Запада, разделил державу между своими сыновьями Аркадием (Восток) и Гонорием (Запад). Впрочем, формально Запад еще оставался связан с Востоком, и на самом закате Западной Римской империи, в конце 460-х годов, византийский император Лев I по просьбе сената Рима предпринял последнюю безуспешную попытку возвести на западный престол своего ставленника. В 476 году германский варвар-наемник Одоакр сместил последнего императора Римской империи Ромула Августула и отослал императорские инсигнии (символы власти) в Константинополь. Таким образом, с точки зрения легитимности власти, части империи вновь были объединены: правивший в это время в Константинополе император Зинон де‑юре становился единоличным главой всей империи, а Одоакр, получивший титул патриция, правил Италией лишь как его представитель. Однако в действительности это уже никак не отражалось на реальной политической карте Средиземноморья.

5. 451 год — Халкидонский собор

IV Вселенский (Халкидонский) собор, созванный для окончательного утверждения учения о воплощении Христа в единой ипостаси и двух природах и полного осуждения монофизитства  , привел к глубокому расколу, не преодоленному христианской церковью по сей день. Центральная государственная власть продолжала заигрывать с монофизитами и при узурпаторе Василиске в 475–476 годах, и в первой половине VI века, при императорах Анастасии I и Юстиниане I. Император Зинон в 482 году попробовал примирить сторонников и противников Халкидонского собора, не вдаваясь в догматические вопросы. Его примирительное послание, получившее название «Энотикон», обеспечило мир на Востоке, но привело к 35-летнему расколу с Римом.

Основной опорой монофизитов были восточные провинции — Египет, Армения и Сирия. В этих регионах регулярно вспыхивали восстания на религиозной почве и формировалась параллельная халкидонитской (то есть признавшей учение Халкидонского собора) независимая монофизитская иерархия и собственные церковные институты, постепенно развившиеся в независимые, существующие и поныне нехалкидонитские церкви — сиро-яковитскую, армянскую и коптскую. Окончательно проблема потеряла актуальность для Константинополя только в VII веке, когда в результате арабских завоеваний монофизитские провинции были отторгнуты от империи.

Расцвет ранней Византии

6. 537 год — завершение постройки храма Святой Софии при Юстиниане

При Юстиниане I (527–565) Византийская империя достигла наивысшего расцвета. Кодекс гражданского права суммировал многовековое развитие римского права. В результате военных кампаний на Западе удалось расширить границы империи, включив в нее все Средиземноморье — Северную Африку, Италию, часть Испании, Сардинию, Корсику и Сицилию. Иногда говорят о «Юстиниановой Реконкисте». Частью империи вновь стал Рим. Юстиниан развернул обширное строительство по всей империи, а в 537 году завершилось создание нового собора Святой Софии в Константинополе. Согласно легенде, план храма был подсказан лично императору ангелом в видении. Никогда более в Византии не создавалась постройка такого масштаба: грандиозный храм, в византийском церемониале получивший наименование «Великая Церковь», стал средоточием власти Константинопольского патриархата.

Эпоха Юстиниана одновременно и окончательно рвет с языческим прошлым (в 529 году закрывается Афинская академия ) и устанавливает линию преемственности с античностью. Средневековая культура противопоставляет себя раннехристианской, присваивая достижения античности на всех уровнях — от литературы до архитектуры, но при этом отбрасывая их религиозное (языческое) измерение.

Выходец из низов, стремившийся изменить уклад жизни империи, Юстиниан встретил неприятие со стороны старой аристократии. Именно это отношение, а не личную ненависть историка к императору и отражает «Тайная история» Прокопия Кесарийского — злобный памфлет на Юстиниана и его жену Феодору.

7. 626 год — аваро-славянская осада Константинополя

На правление Ираклия (610–641), прославленного в придворной панегирической литературе как новый Геракл, приходятся последние внешнеполитические успехи ранней Византии. В 626 году Ираклию и осуществлявшему непосредственную оборону города патриарху Сергию удалось отразить аваро-славянскую осаду Константинополя (слова, открывающие акафист Богородице, повествуют именно об этой победе  ), а на рубеже 20–30-х годов VII века в ходе персидской кампании против державы Сасанидов   были отвоеваны утраченные за несколько лет до того провинции на Востоке: Сирия, Месопотамия, Египет и Палестина. В Иерусалим в 630 году был торжественно возвращен похищенный персами Честной Крест, на котором принял смерть Спаситель. Во время торжественной процессии Ираклий лично внес Крест в город и возложил его в храме Гроба Господня.

При Ираклии последний взлет перед культурным разрывом темных веков переживает научно-философская неоплатоническая традиция, идущая непосредственно от античности: в Константинополь по императорскому приглашению приезжает преподавать представитель последней уцелевшей античной школы в Александрии — Стефан Александрийский.

Все эти успехи были сведены на нет арабским нашествием, уже через несколько десятилетий стершим с лица земли Сасанидов и навсегда отторгнувшим восточные провинции от Византии. Легенды рассказывают о том, как пророк Мухаммед предлагал Ираклию принять ислам, однако в культурной памяти мусульманских народов Ираклий остался именно борцом с зарождающимся исламом, а не с персами. Об этих войнах (в целом неуспешных для Византии) повествует эпическая поэма XVIII века «Книга об Ираклии» — древнейший памятник письменности на суахили.

Темные века и иконоборчество

8. 642 год — завоевание арабами Египта

Первая волна арабских завоеваний в византийских землях продолжалась восемь лет — с 634 по 642 год. В результате от Византии были отторгнуты Месопотамия, Сирия, Палестина и Египет. Потеряв древнейшие Антиохийский, Иерусалимский и Александрийский патриархаты, Византийская церковь, по сути, утратила вселенский характер и стала равна Константинопольскому патриархату, у которого в пределах империи не осталось равных ему по статусу церковных институтов.

Кроме того, потеряв плодородные территории, которые обеспечивали ее зерном, империя погрузилась в глубокий внутренний кризис. На середину VII века приходится сокращение денежного обращения и упадок городов (как в Малой Азии, так и на Балканах, которым угрожали уже не арабы, а славяне) — они превратились либо в деревни, либо в средневековые крепости. Единственным крупным городским центром остался Константинополь, но атмосфера в городе изменилась и античные памятники, привезенные туда еще в IV веке, стали внушать горожанам иррациональные страхи.

Константинополь лишился также доступа к папирусу, который производился исключительно в Египте, что привело к удорожанию книг и, как следствие, упадку образованности. Исчезли многие литературные жанры, процветавший прежде жанр истории уступил место пророчеству — утратив культурную связь с прошлым, византийцы охладели к своей истории и жили с постоянным ощущением конца света. Арабские завоевания, послужившие причиной этому слому мироощущения, не нашли отражения в современной им литературе, их событийный ряд доносят до нас памятники позднейших эпох, а новое историческое сознание отражает лишь атмосферу ужаса, а не факты. Культурный спад продолжался более ста лет, первые признаки возрождения приходятся на самый конец VIII века.

9. 726/730 год   — начало иконоборческих споров

Одно из проявлений культурного упадка второй половины VII века — бурный рост неупорядоченных практик почитания икон (самые рьяные, чтобы избавиться от недугов, соскабливали и ели штукатурку с икон святых). Это вызывало отторжение у части клириков, видевших в этом угрозу возвращения к язычеству. Император Лев III Исавр (717–741) использовал это недовольство для создания новой консолидирующей идеологии, предприняв в 726/730 году первые иконоборческие шаги. Но самые ожесточенные споры об иконах пришлись на правление Константина V Копронима (741–775). Он осуществил необходимые военно-административные реформы, значительно усилив роль профессиональной императорской гвардии (тагм), и успешно сдерживал болгарскую угрозу на рубежах империи. Авторитет как Константина, так и Льва, отразившего в 717–718 годах арабов от стен Константинополя, был очень высок, поэтому, когда в 815 году, уже после того, как на VII Вселенском соборе было утверждено учение иконопочитателей (787), новый виток войны с болгарами спровоцировал новый политический кризис, императорская власть вернулась к иконоборческой политике.

Спор об иконах породил два мощных направления богословской мысли. Хотя учение иконоборцев известно значительно хуже, чем учение их противников, косвенные данные говорят о том, что мысль иконоборцев императора Константина Копронима и константинопольского патриарха Иоанна Грамматика (837–843) была не менее глубоко укоренена в греческой философской традиции, чем мысль богослова-иконопочитателя Иоанна Дамаскина и главы антииконоборческой монашеской оппозиции Феодора Студита. Параллельно спор развивался в церковно-политической плоскости, заново определялись границы власти императора, патриарха, монашества и епископата.

10. 843 год — Торжество православия

В 843 году при императрице Феодоре и патриархе Мефодии произошло окончательное утверждение догмата иконопочитания. Оно стало возможным благодаря взаимным уступкам, например посмертному прощению императора-иконоборца Феофила, чьей вдовой и была Феодора. Праздник «Торжество православия», устроенный Феодорой по этому случаю, завершил эпоху Вселенских соборов и знаменовал новый этап в жизни византийского государства и церкви. В православной традиции он справляется и поныне, и анафемы иконоборцам, названным поименно, звучат каждый год в первое воскресенье Великого поста. С тех пор иконоборчество, ставшее последней ересью, осужденной всей полнотой церкви, начало мифологизироваться в исторической памяти Византии.

Еще в 787 году, на VII Вселенском соборе, была утверждена теория образа, согласно которой, словами Василия Великого, «честь, воздаваемая образу, восходит к первообразу», а значит, поклонение иконе — не идольское служение. Теперь же эта теория стала официальным учением церкви — создание и поклонение священным изображениям отныне не только разрешалось, но вменялось в обязанность христианину. С этого времени начинается лавинообразный рост художественной продукции, складывается привычный нам облик восточно-христианского храма с иконической декорацией, использование икон встраивается в литургическую практику и меняет ход богослужения.

Кроме того, иконоборческий спор стимулировал чтение, копирование и изучение источников, к которым противоборствующие стороны обращались в поисках аргументов. Преодоление культурного кризиса во многом обусловлено филологической работой при подготовке церковных соборов. А изобретение минускула  , возможно, было связано с нуждами иконопочитательской оппозиции, существовавшей в условиях «самиздата»: иконопочитатели должны были быстро копировать тексты и не имели средств для создания дорогих унциальных   рукописей.

Македонская эпоха

11. 863 год — начало Фотианской схизмы

Между Римской и Восточной церквями постепенно нарастали догматические и литургические расхождения (прежде всего относительно латинского прибавления к тексту Символа веры слов об исхождении Святого Духа не только от Отца, но «и от Сына», так называемый Filioque ). Константинопольский патриархат и папа римский боролись за сферы влияния (в первую очередь в Болгарии, Южной Италии и Сицилии). Провозглашение Карла Великого императором Запада в 800 году нанесло чувствительный удар по политической идеологии Византии: византийский император обрел конкурента в лице Каролингов.

Две противоборствующие партии внутри Константинопольского патриархата, так называемые игнатиане (сторонники патриарха Игнатия, низложенного в 858 году) и фотиане (сторонники возведенного — не без скандала — вместо него Фотия), искали поддержки в Риме. Папа Николай использовал эту ситуацию для утверждения авторитета папского престола и расширения сфер своего влияния. В 863 году он отозвал подписи своих посланников, одобривших возведение Фотия, однако император Михаил III счел, что этого недостаточно для смещения патриарха, и в 867 году Фотий предал папу Николая анафеме. В 869–870 годах новый собор в Константинополе (и по сей день признаваемый католиками VIII Вселенским) низложил Фотия и восстановил Игнатия. Впрочем, после смерти Игнатия Фотий еще на девять лет вернулся на патриарший престол (877–886).

Формальное примирение последовало в 879–880 годах, но антилатинская линия, заложенная Фотием в Окружном послании к архиерейским престолам Востока, легла в основу многовековой полемической традиции, отголоски которой были слышны и при разрыве между церквями в 1054 году, и в ходе обсуждения возможности церковной унии в XIII и XV веках.

12. 895 год — создание древнейшего из известных кодексов Платона

На конец IX века приходится новое открытие античного наследия в византийской культуре. Вокруг патриарха Фотия сложился круг, в который входили его ученики: император Лев VI Мудрый, епископ Кесарийский Арефа и другие философы и ученые. Они копировали, изучали и комментировали труды древнегреческих авторов. Древнейший и наиболее авторитетный список сочинений Платона (он хранится под шифром E. D. Clarke 39 в Бодлианской библиотеке Оксфордского университета) был создан именно в это время по заказу Арефы.

Среди текстов, которые интересовали эрудитов эпохи, прежде всего высокопоставленных церковных иерархов, были и языческие произведения. Арефа заказывал копии трудов Аристотеля, Элия Аристида, Евклида, Гомера, Лукиана и Марка Аврелия, а патриарх Фотий включал в свой «Мириобиблион»   аннотации к эллинистическим романам, оценивая не их, казалось бы, антихристианское содержание, а стиль и манеру письма и при этом создавая новый терминологический аппарат литературной критики, отличный от того, который использовался античными грамматиками. Сам Лев VI создавал не только торжественные речи по церковным праздникам, которые лично произносил (нередко импровизируя) после служб, но также писал анакреонтическую поэзию на древнегреческий манер. А прозвище Мудрый связано с приписанным ему собранием стихотворных пророчеств о падении и отвоевании Константинополя, которые вспоминали еще в XVII веке на Руси, когда греки пытались склонить царя Алексея Михайловича к походу против Османской империи.

Эпоха Фотия и Льва VI Мудрого открывает период Македонского возрождения (названный по имени правящей династии) в Византии, которая также известна как эпоха энциклопедизма или первого византийского гуманизма.

13. 952 год — завершение работы над трактатом «Об управлении империей»

При покровительстве императора Константина VII Багрянородного (913–959) претворялся в жизнь масштабный проект по кодификации знаний византийцев во всех областях человеческой жизни. Мера непосредственного участия Константина не всегда может быть определена с точностью, однако личная заинтересованность и литературные амбиции императора, с детства знавшего, что ему не суждено править, и большую часть жизни вынужденного делить трон с соправителем, не подлежат сомнению. По повелению Константина была написана официальная история IX столетия (так называемый Продолжатель Феофана), были собраны сведения о сопредельных с Византией народах и землях («Об управлении империей»), о географии и истории областей империи («О фемах  »), о сельском хозяйстве («Геопоники»), об организации военных походов и посольств и о придворном церемониале («О церемониях византийского двора»). В это же время происходит регламентация церковной жизни: создается Синаксарь и Типикон Великой церкви, определяющие годовой порядок поминовения святых и проведения церковных служб, а через несколько десятилетий (около 980 года) к масштабному проекту по унификации житийной литературы приступает Симеон Метафраст. Примерно в это же время составляется всеобъемлющий энциклопедический словарь «Суда», включающий около 30 тысяч статей. Но самая масштабная энциклопедия Константина — антология сведений античных и ранневизантийских авторов обо всех сферах жизни, условно называющаяся «Эксцерпты»  .

14. 1018 год — завоевание Болгарского царства

Правление Василия II Болгаробойцы (976–1025) — время небывалого расширения церковного и политического влияния Византии на сопредельные страны: происходит так называемое второе (окончательное) крещение Руси (первое, согласно легенде, пришлось еще на 860-е годы — когда князья Аскольд и Дир с боярами якобы крестились в Киеве, куда специально для этого патриарх Фотий отправил епископа); в 1018 году завоевание Болгарского царства приводит к ликвидации автономного Болгарского патриархата, просуществовавшего почти 100 лет, и учреждению вместо него полусамостоятельной Охридской архиепископии; в результате армянских походов расширяются византийские владения на Востоке.

Во внутренней политике Василий был вынужден проводить жесткие меры для ограничения влияния крупных землевладельческих кланов, фактически формировавших собственные армии и в 970–980-е годы в ходе гражданских войн, оспаривавших власть Василия. Он пытался жесткими мерами приостановить обогащение крупных землевладельцев (так называемых динатов  ), в некоторых случаях прибегая даже к прямой конфискации земель. Но это принесло только временный эффект, централизация в административной и военной сфере нейтрализовала мощных соперников, но в долгосрочной перспективе сделала империю уязвимой перед новыми угрозами — норманнами, сельджуками и печенегами. Македонская династия, правившая более полутора веков, формально прервалась только в 1056 году, но в действительности уже в 1020–30-е годы реальную власть получили выходцы из чиновничьих семей и влиятельных кланов.

Кризис XI века

15. 1071 год — битва при Манцикерте

Политический кризис, начавшийся после смерти Василия II, продолжился в середине XI века: кланы по-прежнему конкурировали, династии постоянно сменяли друг друга — с 1028 по 1081 год на византийском престоле сменилось 11 императоров, подобной частоты не было даже на рубеже VII–VIII веков. Извне на Византию давили печенеги и турки-сельджуки   — последние, одержав в 1071 году победу в битве при Манцикерте  , лишили империю большей части ее территорий в Малой Азии. Не менее болезненным для Византии оказался и полномасштаб­ный разрыв церковных отношений с Римом в 1054 году, получивший впоследствии название Великая схизма  , из-за которого Византия окончательно утратила церковное влияние в Италии. Впрочем, современники почти не заметили этого события и не придали ему должного значения.

Однако именно эта эпоха политической нестабильности, зыбкости социальных границ и, как следствие, высокой социальной мобильности породила уникальную даже для Византии фигуру Михаила Пселла — эрудита и чиновника, который принимал деятельное участие в возведении на престол императоров (его центральное произведение «Хронография» очень автобиографично), задумывался над сложнейшими богословскими и философскими вопросами, изучал языческие халдейские оракулы, создавал произведения во всех мыслимых жанрах — от литературной критики до агиографии. Ситуация интеллектуальной свободы дала толчок новому типично византийскому изводу неоплатонизма: в звании «ипата философов»   Пселла сменил Иоанн Итал, изучавший не только Платона и Аристотеля, но и таких философов, как Аммоний, Филопон, Порфирий и Прокл и, по крайней мере по словам его противников, учивший о переселении душ и бессмертии идей.

Комниновское возрождение

16. 1081 год — приход к власти Алексея I Комнина

В 1081 году в результате компромисса с кланами Дук, Мелиссены и Палеологи к власти пришло семейство Комнинов. Оно постепенно монополизировало всю государственную власть и благодаря сложным династическим бракам вобрало в себя прежних соперников. Начиная с Алексея I Комнина (1081–1118) происходит аристократизация византийского общества, снижается социальная мобильность, сворачиваются интеллектуальные свободы, императорская власть активно вмешивается в духовную сферу. Начало этого процесса маркировано церковно-государственным осуждением Иоанна Итала за «палатоновские идеи» и язычество в 1082 году. Затем следует осуждение Льва Халкидонского, который выступил против конфискации церковной собственности для покрытия военных нужд (в это время Византия вела войны с сицилийскими норманнами и печенегами) и едва не обвинил Алексея в иконоборчестве. Происходят расправы над богомилами  , один из них, Василий, даже был сожжен на костре — явление для византийской практики уникальное. В 1117 году перед судом по обвинению в ереси предстает комментатор Аристотеля Евстратий Никейский.

Между тем современники и ближайшие потомки запомнили Алексея I скорее как правителя, успешного своей внешней политикой: ему удалось заключить союз с крестоносцами и нанести чувствительный удар по сельджукам в Малой Азии.

17. 1143 год — приход к власти Мануила I Комнина

Тенденции, наметившиеся при Алексее I, получили развитие при Мануиле I Комнине (1143–1180). Он стремился установить личный контроль над церковной жизнью империи, стремился к унификации богословской мысли и сам принимал участие в церковных диспутах. Одним из вопросов, в котором Мануил хотел сказать свое слово, был следующий: какие ипостаси Троицы принимают жертву во время Евхаристии — только Бог-Отец или же и Сын, и Святой Дух? Если верен второй ответ (а именно так и было решено на соборе 1156–1157 годов), то один и тот же Сын будет и приносимым в жертву, и принимающим ее.

Внешняя политика Мануила отмечена неудачами на Востоке (самая страшная — повергшее византийцев в уныние поражение при Мириокефале в 1176 году от рук сельджуков) и попытками дипломатического сближения с Западом. Конечной целью западной политики Мануил видел объединение с Римом на основе признания верховной власти единого римского императора, которым должен был стать сам Мануил, и объединения церквей, официально разделившихся в 1054 году. Однако этот проект не был реализован.

В эпоху Мануила литературное творчество становится профессией, возникают литературные кружки со своей художественной модой, в придворную аристократическую литературу проникают элементы народного языка (их можно найти в сочинениях поэта Феодора Продрома или хрониста Константина Манассии), зарождается жанр византийского любовного романа, расширяется арсенал выразительных средств и растет мера авторской саморефлексии.

Закат Византии

18. 1204 год — падение Константинополя от рук крестоносцев

На правление Андроника I Комнина (1183–1185) пришелся политический кризис: он проводил популистскую политику (уменьшил налоги, разорвал отношения с Западом и жестоко расправлялся с коррупционерами), которая восстановила против него значительную часть элиты и усугубила внешнеполитическое положение империи.

Попытка утверждения новой династии Ангелов не принесла плодов, общество было деконсолидировано. Сюда же добавились неудачи на периферии империи: в Болгарии поднялось восстание; крестоносцы захватили Кипр; сицилийские норманны разорили Фессалонику. Борьба между претендентами на престол внутри семейства Ангелов дала европейским странам формальный повод вмешаться. 12 апреля 1204 года участники Четвертого крестового похода разграбили Константинополь. Самое яркое художественное описание этих событий мы читаем в «Истории» Никиты Хониата и постмодернистском романе «Баудолино» Умберто Эко, который подчас дословно копирует страницы Хониата.

На руинах прежней империи возникло несколько государств под венецианским управлением, лишь в малой мере наследующих византийские государственные институты. Латинская империя с центром в Константинополе скорее представляла собой феодальное образование западноевропейского образца, такой же характер был и у герцогств и королевств, возникших в Фессалонике, Афинах и на Пелопоннесе.

19. 1261 год — отвоевание Константинополя

Утрата Константинополя привела к возникновению трех греческих государств, в равной мере претендовавших на то, чтобы быть полноправными наследниками Византии: Никейской империи на северо-западе Малой Азии под управлением династии Ласкарей; Трапезундской империи в северо-восточной части черноморского побережья Малой Азии, где обосновались потомки Комнинов — Великие Комнины, взявшие титул «императоры ромеев», и Эпирского царства в западной части Балканкого полуострова с династией Ангелов. Возрождение Византийской империи в 1261 году произошло на базе Никейской империи, оттеснившей конкурентов и умело использовавшей в борьбе с венецианцами помощь германского императора и генуэзцев. В результате латинский император и патриарх бежали, а Михаил VIII Палеолог занял Константинополь, был заново коронован и провозглашен «новым Константином».

В своей политике основатель новой династии старался достичь компромисса с западными державами, а в 1274 году даже пошел на церковную унию с Римом, чем настроил против себя греческий епископат и константинопольскую элиту.

Несмотря на то что формально империя была возрождена, ее культура утратила прежнюю «константинополецентричность»: Палеологи были вынуждены мириться с присутствием венецианцев на Балканах и значительной автономией Трапезунда, правители которого формально отказались от титула «императоров ромеев», однако в действительности не оставили имперские амбиции.

20. 1351 год — утверждение учения Григория Паламы

На вторую четверть XIV века приходится начало паламитских споров. Святитель Григорий Палама (1296–1357) был оригинальным мыслителем, который развил вызвавшее множество споров учение о различии в Боге божественной сущности (с которой человек не может ни соединиться, ни познать ее) и нетварных божественных энергий (с которыми соединение возможно) и защищал возможность созерцания посредством «умного чувства» Божественного света, явленного, согласно Евангелиям, апостолам во время преображения Христа  .

В 40-е и 50-е годы XIV века богословский диспут тесно сплетался с политическим противостоянием: Палама, его сторонники (патриархи Каллист I и Филофей Коккин, император Иоанн VI Кантакузин) и противники (позже перешедший в католицизм философ Варлаам Калабрийский и его последователи Григорий Акиндин, патриарх Иоанн IV Калека, философ и писатель Никифор Григора) попеременно то одерживали тактические победы, то терпели поражение.

Собор 1351 года, утвердивший победу Паламы, тем не менее не положил конец спору, отголоски которого были слышны и в XV веке, но навсегда закрыл путь антипаламитам в высшую церковную и государственную власть. Некоторые исследователи вслед за Игорем Медведевым   видят в мысли антипаламитов, прежде всего Никифора Григоры, тенденции, близкие идеям итальянских гуманистов. Еще более полное отражение гуманистические идеи нашли в творчестве неоплатоника и идеолога языческого обновления Византии Георгия Гемиста Плифона, чьи труды были уничтожены официальной церковью.

21. 1439 год — Ферраро-Флорентийская уния

К началу XV века стало очевидно, что османская военная угроза ставит под вопрос само существование империи. Византийская дипломатия активно искала поддержки на Западе, велись переговоры об объединении церквей в обмен на военную помощь Рима. В 1430-е годы принципиальное решение об объединении было принято, но предметом торга стало место проведения собора (на византийской или на итальянской территории) и его статус (будет ли он заранее обозначен как «объединительный»). В конце концов встречи произошли в Италии — сначала в Ферраре, затем во Флоренции и в Риме. В июне 1439 года была подписана Ферраро-Флорентийская уния. Это означало, что формально византийская церковь признала правоту католиков по всем спорным вопросам, в том числе и по вопросу Filioque. Но уния не нашла поддержки у византийского епископата (главой ее противников стал епископ Марк Евгеник), что привело к сосуществованию в Константинополе двух параллельных иерархий — униатской и православной. Спустя 14 лет, сразу же после падения Константинополя, османы приняли решение опереться на антиуниатов и поставили патриархом последователя Марка Евгеника — Геннадия Схолария, но формально отмена унии случилась только в 1484 году.

Если в истории церкви уния осталась лишь недолгим неудавшимся экспериментом, то ее след в истории культуры куда более значителен. Фигуры, подобные Виссариону Никейскому, ученику неоязычника Плифона, униатскому митрополиту, а затем кардиналу и титулярному латинскому патриарху Константинополя, сыграли ключевую роль в трансмиссии византийской (и античной) культуры на Запад. Виссарион, в эпитафии которому выбиты слова: «Твоими трудами Греция переселилась в Рим», переводил греческих классических авторов на латынь, покровительствовал греческим эмигрантам-интеллектуалам и передал Венеции свою библиотеку, включавшую более 700 рукописей (на тот момент самую обширную частную библиотеку Европы), которая стала основой Библиотеки святого Марка.

Османская держава (названная так по имени первого правителя Османа I) возникла в 1299 году на руинах Сельджукского султаната в Анатолии и на протяжении XIV столетия наращивала экспансию в Малой Азии и на Балканах. Краткую передышку Византии дало противостояние османов с войсками Тамерлана на рубеже XIV–XV веков, однако с приходом к власти Мехмеда I в 1413 году османы вновь стали угрожать Константинополю.

22. 1453 год — падение Византийской империи

Последний византийский император Константин XI Палеолог предпринимал безуспешные попытки отразить османскую угрозу. К началу 1450-х годов Византия сохраняла лишь небольшой регион в окрестностях Константинополя (Трапезунд был от Константинополя фактически независим), а османы контролировали как большую часть Анатолии, так и Балканы (в 1430 году пала Фессалоника, в 1446 году был опустошен Пелопоннес). В поисках союзников император обращался к Венеции, Арагону, Дубровнику, Венгрии, генуэзцам, папе римскому, однако реальную помощь (причем весьма ограниченную) предложили только венецианцы и Рим. Весной 1453 года началась битва за город, 29 мая Константинополь пал, а Константин XI погиб в бою. О его смерти, обстоятельства которой ученым не известны, было сложено множество невероятных историй; в народной греческой культуре в течение многих веков бытовала легенда о том, что последний византийский царь был обращен ангелом в мрамор и ныне покоится в тайной пещере у Золотых ворот, но вот-вот пробудится и изгонит османов.

Султан Мехмед II Завоеватель не порвал линию преемственности с Византией, а наследовал титул римского императора, поддерживал греческую церковь, стимулировал развитие греческой культуры. Время его правления отмечено проектами, которые на первый взгляд кажутся фантастическими. Греко-итальянский гуманист-католик Георгий Трапезундский писал о построении всемирной империи во главе с Мехмедом, в которой ислам и христианство объединятся в одну религию. А историк Михаил Критовул создал историю-похвалу Мехмеду — типичный византийский панегирик со всей обязательной риторикой, но в честь мусульманского властителя, который тем не менее назван не султаном, а на византийский манер — василевсом.

Самые важные факты о Византии

1. Страны под названием Византия никогда не существовало

Если бы византийцы VI, X или XIV века услышали от нас, что они — византийцы, а их страна называется Византия, подавляющее большинство из них нас бы просто не поняли. А те, кто все же понял, решили бы, что мы хотим к ним подольститься, называя их жителями столицы, да еще и на устаревшем языке, который используют только ученые, старающиеся сделать свою речь как можно более изысканной.

Страны, которую ее жители назы­вали бы Византия, никогда не было; слово «византийцы» никогда не было самоназванием жителей какого бы то ни было государства. Слово «визан­тийцы» иногда использовалось для обозначения жителей Константино­поля — по названию древнего города Византий (Βυζάντιον), который в 330 го­ду был заново основан императором Константином под именем Константинополь. Назывались они так только в текстах, написанных на условном литературном языке, стилизованном под древнегреческий, на котором уже давно никто не гово­рил. Других византийцев никто не знал, да и эти существовали лишь в текстах, доступных узкому кругу образованной элиты, писавшей на этом архаизированном греческом языке и понимавшей его.

Самоназванием Восточной Римской империи начиная с III–IV веков (и после захвата Константинополя турками в 1453 году) было несколько устойчивых и всем понятных оборотов и слов: государство ромеев, или римлян, (βασιλεία τῶν Ρωμαίων [basileia ton romaion]), Романи́я (Ρωμανία), Ромаи́да (Ρωμαΐς [Romais]).

Сами жители называли себя ромеями — римлянами (Ρωμαίοι [romaioi]), ими правил римский император — василевс (Βασιλεύς τῶν Ρωμαίων [basileus ton romaion]), а их столицей был Новый Рим (Νέα Ρώμη [Nea Rome]) — именно так обычно назывался основанный Константином город.

Откуда же взялось слово «Византия» и вместе с ним представление о Визан­тийской империи как о государстве, возникшем после падения Римской империи на территории ее восточных провинций? Дело в том, что в XV веке вместе с государственностью Восточно-Римская империя (так Византию часто называют в современных исторических сочинениях, и это гораздо ближе к самосознанию самих византийцев), по сути, лишилась и голоса, слышимого за ее пределами: восточноримская традиция самоописания оказалась изолированной в пределах грекоязычных земель, принадлежавших Османской империи; важным теперь было только то, что о Византии думали и писали западноевропейские ученые.

В западноевропейской традиции госу­дарство Византия было фактически создано Иеро­нимом Вольфом, немецким гуманистом и историком, в 1577 году издавшим «Корпус византийской истории» — небольшую антологию сочинений историков Восточной империи с латинским переводом. Именно с «Корпуса» понятие «византийский» вошло в западноевропейский научный оборот.

Сочинение Вольфа легло в основу другого собрания византийских историков, тоже называвшегося «Корпусом византийской истории», но гораздо более масштабного — он был издан в 37 томах при содействии короля Франции Людовика XIV. Наконец, венецианское переиздание второго «Корпуса» использовал английский историк XVIII века Эдуард Гиббон, когда писал свою «Историю падения и упадка Римской империи» — пожалуй, ни одна книга не оказала такого огромного и одновременно разрушительного влияния на создание и популяризацию современного образа Византии.

Ромеи с их исторической и культурной традицией были, таким образом, лишены не только своего голоса, но и права на самоназвание и самосознание.

2. Византийцы не знали, что они не римляне

Для византийцев, которые сами называли себя ромеями-римлянами, история великой империи никогда не кончалась. Сама эта мысль показалась бы им абсурдной. Ромул и Рем, Нума, Август Октавиан, Константин I, Юстиниан, Фока, Михаил Великий Комнин — все они одинаковым образом с незапамятных времен стояли во главе римского народа.

До падения Константинополя (и даже после него) византийцы считали себя жителями Римской империи. Социальные институты, законы, государственность — все это сохранялось в Византии со времен первых римских императоров. Принятие христианства почти не повлияло на юридическое, экономическое и административное устройство Римской империи. Если истоки христианской церкви византийцы видели в Ветхом Завете, то начало собственной политической истории относили, как и древние римляне, к троянцу Энею — герою основополагающей для римской идентичности поэмы Вергилия.

Общественный порядок Римской империи и чувство принадлежности к великой римской patria сочетались в византийском мире с греческой наукой и письменной культурой: византийцы считали классическую древнегреческую литературу своей. Например, в XI веке монах и ученый Михаил Пселл всерьез рассуждает в одном трактате о том, кто пишет стихи лучше — афинский трагик Еврипид или византийский поэт VII века Георгий Писида, автор панегирика об аваро-славянской осаде Константинополя в 626 году и богословской поэмы «Шестоднев» о божественном сотворении мира. В этой поэме, переведенной впоследствии на славянский язык, Георгий парафразирует античных авторов Платона, Плутарха, Овидия и Плиния Старшего.

В то же время на уровне идеологии византийская культура часто противопоставляла себя классической античности. Христианские апологеты заметили, что вся греческая древность — поэзия, театр, спорт, скульптура — пронизана религиозными культами языческих божеств. Эллинские ценности (материальная и физическая красота, стремление к удовольствию, челове­ческие слава и почести, военные и атлетические победы, эротизм, рацио­нальное философское мышление) осуждались как недостойные христиан. Василий Великий в знаменитой беседе «К юношам о том, как пользоваться языческими сочинениями» видит главную опасность для христианской молодежи в привлекательном образе жизни, который предлагается читателю в эллинских сочинениях. Он советует отбирать в них для себя только истории, полезные в нравственном отношении. Парадокс в том, что Василий, как и многие другие Отцы Церкви, сам получил прекрасное эллинское образование и писал свои сочинения классическим литературным стилем, пользуясь приемами античного риторического искусства и языком, который к его времени уже вышел из употребления и звучал как архаичный.

На практике идеологическая несовместимость с эллинством не мешала византийцам бережно относиться к античному культурному наследию. Древние тексты не уничтожались, а копировались, при этом переписчики старались соблюдать точность, разве что могли в редких случаях выкинуть слишком откровенный эротический пассаж. Эллинская литература продолжала быть основой школьной программы в Византии. Образованный человек должен был читать и знать эпос Гомера, трагедии Еврипида, речи Демос­фена и использовать эллинский культурный код в собственных сочинениях, например называть арабов персами, а Русь — Гипербореей. Многие элементы античной культуры в Византии сохранились, правда изменившись до неузнаваемости и обретя новое религиозное содержание: например, риторика стала гомилетикой (наукой о церковной проповеди), философия — богословием, а античный любовный роман повлиял на агиографические жанры.

3. Византия родилась, когда Античность приняла христианство

Когда начинается Византия? Наверное, тогда, когда кончается история Римской империи — так мы привыкли думать. По большей части эта мысль кажется нам естественной благодаря огромному влиянию монументальной «Истории упадка и разрушения Римской империи» Эдуарда Гиббона.

Написанная в XVIII веке, эта книга до сих пор подсказывает как историкам, так и неспециалистам взгляд на период с III по VII век (который теперь все чаще называется поздней Античностью) как на время упадка былого величия Римской империи под воздействием двух основных факторов — нашествий германских племен и постоянно растущей социальной роли христианства, которое в IV веке стало доминирующей религией. Византия, существующая в массовом сознании прежде всего как христианская империя, рисуется в этой перспективе как естественный наследник того культурного упадка, который произошел в поздней Античности из-за массовой христианизации: средо­точием религиозного фанатизма и мракобесия, растянувшимся на целое тысячелетие застоем.

Таким образом, если смотреть на историю глазами Гиббона, поздняя Античность оборачивается трагическим и необратимым концом Античности. Но была ли она лишь временем разрушения прекрасной древности? Историческая наука уже более полувека уверена, что это не так.

В особенности упрощенным оказывается представление о якобы роковой роли христианизации в разрушении культуры Римской империи. Культура поздней Античности в реальности вряд ли была построена на противопоставлении «языческого» (римского) и «христианского» (византийского). То, как была устроена позднеантичная культура для ее создателей и пользователей, отличалось куда большей сложностью: христианам той эпохи показался бы странным сам вопрос о конфликте римского и религиозного. В IV веке римские христиане запросто могли поместить изображения языческих божеств, выполненных в античном стиле, на предметы обихода: например, на одном ларце, подаренном новобрачным, обнаженная Венера соседствует с благочестивым призывом «Секунд и Проекта, живите во Христе».

На территории будущей Византии происходило столь же беспроблемное для современников сплавление языческого и христианского в художественных приемах: в VI веке образы Христа и святых выполнялись в технике тради­ционного египетского погребального портрета, наиболее известный тип которого — так называемый фаюмский портрет
. Христианская визуальность в поздней Античности вовсе не обязательно стремилась противопоставить себя языческой, римской традиции: очень часто она нарочито (а может быть, наоборот, естественно и непринужденно) придерживалась ее. Такой же сплав языческого и христианского виден и в литературе поздней Античности. Поэт Аратор в VI веке декламирует в римском соборе гекзаметрическую поэму о деяниях апостолов, написанную в стилистических традициях Вергилия. В христианизированном Египте середины V века (к этому времени здесь около полутора веков существуют разные формы монашества) поэт Нонн из города Панополь (современный Акмим) пишет переложение (парафразу) Евангелия от Иоанна языком Гомера, сохраняя не только метр и стиль, но и сознательно заимствуя целые словесные формулы и образные пласты из его эпоса

Динамичные изменения, происходившие в разных пластах культуры Римской империи в поздней Античности, трудно напрямую связать с христианизацией, раз уж христиане того времени сами были такими охотниками до классических форм и в изобразительных искусствах, и в литературе (как и во многих других сферах жизни). Будущая Византия рождалась в эпоху, в которой взаимосвязи между религией, художественным языком, его аудиторией, а также социоло­гией исторических сдвигов были сложными и непрямыми. Они несли в себе потенциал той сложности и многоплановости, которая развертывалась позднее на протяжении веков византийской истории.

4. В Византии говорили на одном языке, а писали на другом

Языковая картина Византии парадоксальна. Империя, не просто претендо­вавшая на правопреемство по отношению к Римской и унаследовавшая ее институты, но и с точки зрения своей политической идеологии бывшая Римской империей, никогда не говорила на латыни. На ней разговаривали в западных провинциях и на Балканах, до VI века она оставалась официальным языком юриспруденции (последним законодательным сводом на латыни стал Кодекс Юстиниана, обнародованный в 529 году, — после него законы издавали уже на греческом), она обогатила греческий множеством заимствований (прежде всего в военной и административной сферах), ранневизантийский Константинополь привлекал карьерными возможностями латинских грамматиков. Но все же латынь не была настоящим языком даже ранней Византии. Пускай латиноязычные поэты Корипп и Присциан жили в Констан­тинополе, мы не встретим этих имен на страницах учебника истории визан­тийской литературы.

Мы не можем сказать, в какой именно момент римский император становится византийским: провести четкую границу не позволяет формальное тождество институтов. В поисках ответа на этот вопрос необходимо обращаться к нефор­мализуемым культурным различиям. Римская империя отличается от Визан­тийской тем, что в последней оказываются слиты римские институты, гре­ческая культура и христианство и осуществляется этот синтез на основе греческого языка. Поэтому одним из критериев, на которые мы могли бы опереться, становится язык: византийскому императору, в отличие от его римского коллеги, проще изъясняться на греческом, чем на латыни.

Но что такое этот греческий? Альтернатива, которую предлагают нам полки книжных магазинов и программы филологических факультетов, обманчива: мы можем найти в них либо древне-, либо новогреческий язык. Иной точки отсчета не предусмотрено. Из-за этого мы вынуждены исходить из того, что греческий язык Византии — это либо искаженный древнегреческий (почти диалоги Платона, но уже не совсем), либо протоновогреческий (почти перего­воры Ципраса с МВФ, но еще не вполне). История 24 столетий непрерывного развития языка спрямляется и упрощается: это либо неизбежный закат и деградация древнегреческого (так думали западноевропейские филологи-классики до утверждения византинистики как самостоятельной научной дисциплины), либо неминуемое прорастание новогреческого (так считали греческие ученые времен формирования греческой нации в XIX веке).

Действительно, византийский греческий трудноуловим. Его развитие нельзя рассматривать как череду поступательных, последовательных изменений, поскольку на каждый шаг вперед в языковом развитии приходился и шаг назад. Виной тому — отношение к языку самих византийцев. Социально престижной была языковая норма Гомера и классиков аттической прозы. Писать хорошо значило писать историю неотличимо от Ксенофонта или Фукидида (последний историк, решившийся ввести в свой текст староаттические элементы, казав­шиеся архаичными уже в классическую эпоху, — это свидетель падения Константинополя Лаоник Халкокондил), а эпос — неотличимо от Гомера. От образованных византийцев на протяжении всей истории империи требо­валось в буквальном смысле говорить на одном (изменившемся), а писать на другом (застывшем в классической неизменности) языке. Раздвоенность языкового сознания — важнейшая черта византийской культуры.

Усугубляло ситуацию и то, что еще со времен классической древности за определенными жанрами были закреплены определенные диалектные особенности: эпические поэмы писали на языке Гомера, а медицинские трактаты составляли на ионийском диалекте в подражание Гиппократу. Сходную картину мы видим и в Византии. В древнегреческом языке гласные делились на долгие и краткие, и их упорядоченное чередование составляло основу древнегреческих стихотворных метров. В эллинистическую эпоху противопоставление гласных по долготе ушло из греческого языка, но тем не менее и через тысячу лет героические поэмы и эпитафии писались так, как будто фонетическая система осталась неизменной со времен Гомера. Различия пронизывали и другие языковые уровни: нужно было строить фразу, как Гомер, подбирать слова, как у Гомера, и склонять и спрягать их в соответствии с парадигмой, отмершей в живой речи тысячелетия назад.

Однако писать с античной живостью и простотой удавалось не всем; нередко в попытке достичь аттического идеала византийские авторы теряли чувство меры, стремясь писать правильнее своих кумиров. Так, мы знаем, что датель­ный падеж, существовавший в древнегреческом, в новогреческом почти полностью исчез. Логично было бы предположить, что с каждым веком в литературе он будет встречаться все реже и реже, пока постепенно не исчезнет вовсе. Однако недавние исследования показали, что в византий­ской высокой словесности дательный падеж используется куда чаще, чем в литературе классической древности. Но именно это увеличение частоты и говорит о расшатывании нормы! Навязчивость в использовании той или иной формы скажет о вашем неумении ее правильно применять не меньше, чем ее полное отсутствие в вашей речи.

В то же время живая языковая стихия брала свое. О том, как менялся разговорный язык, мы узнаем благодаря ошибкам переписчиков рукописей, нелитературным надписям и так называемой народноязычной литературе. Термин «народноязычный» неслучаен: он гораздо лучше описывает интересующее нас явление, чем более привычный «народный», поскольку нередко элементы простой городской разговорной речи использовались в памятниках, созданных в кругах константинопольской элиты. Настоящей литературной модой это стало в XII веке, когда одни и те же авторы могли работать в нескольких регистрах, сегодня предлагая читателю изысканную прозу, почти неотличимую от аттической, а завтра — едва ли не площадные стишки.

Диглоссия, или двуязычие, породила и еще один типично византийский феномен — метафразирование, то есть переложение, пересказ пополам с переводом, изложение содержания источника новыми словами с понижением или повышением стилистического регистра. Причем сдвиг мог идти как по линии усложнения (вычурный синтаксис, изысканные фигуры речи, античные аллюзии и цитаты), так и по линии упрощения языка. Ни одно произведение не считалось неприкосновенным, даже язык священных текстов в Византии не имел статуса сакрального: Евангелие можно было переписать в ином стилистическом ключе (как, например, сделал уже упоминавшийся Нонн Панополитанский) — и это не обрушивало анафемы на голову автора. Нужно было дождаться 1901 года, когда перевод Евангелий на разговорный новогреческий (по сути, та же метафраза) вывел противников и защитников языкового обновления на улицы и привел к десяткам жертв. В этом смысле возмущенные толпы, защищавшие «язык предков» и требовавшие расправы над переводчиком Александросом Паллисом, были куда дальше от визан­тийской культуры не только чем им бы хотелось, но и чем сам Паллис.

5. В Византии были иконоборцы — и это страшная загадка

Иконоборчество — самый известный для широкой аудитории и самый зага­дочный даже для специалистов период истории Византии. О глубине следа, который он оставил в культурной памяти Европы, говорит возможность, к примеру, в английском языке использовать слово iconoclast («иконоборец») вне исторического контекста, во вневременном значении «бунтарь, ниспровергатель устоев».

Событийная канва такова. К рубежу VII и VIII веков теория поклонения религиозным изображениям безнадежно отставала от практики. Арабские завоевания середины VII века привели империю к глубокому культурному кризису, а тот, в свою очередь, породил рост апокалиптических настроений, умножение суеверий и всплеск неупорядоченных форм иконопочитания, подчас неотличимых от магических практик. Согласно сборникам чудес святых, выпитый воск из растопленной печати с ликом святого Артемия исцелял от грыжи, а святые Косма и Дамиан излечили страждущую, повелев ей выпить, смешав с водой, штукатурку с фрески с их изображением.

Такое почитание икон, не получившее философского и богословского обоснования, вызывало отторжение у части клириков, видевших в нем признаки язычества. Император Лев III Исавр (717–741), оказавшись в сложной политической ситуации, использовал это недовольство для создания новой консолидирующей идеологии. Первые иконоборческие шаги относятся к 726–730 годам, но как богословское обоснование иконоборческого догмата, так и полноценные репрессии в отношении инакомыслящих пришлись на время правления самого одиозного византийского императора — Константина V Копронима (Гноеименитого) (741–775).

Претендовавший на статус вселенского, иконоборческий собор 754 года перевел спор на новый уровень: отныне речь шла не о борьбе с суевериями и исполнении ветхозаветного запрета «Не сотвори себе кумира», а об ипостаси Христа. Может ли Он считаться изобразимым, если Его божественная природа «неописуема»? «Христологическая дилемма» была такова: иконопочитатели повинны либо в том, что запечатлевают на иконах только плоть Христа без Его божества (несторианство), либо в том, что ограничивают божество Христа через описание Его изображаемой плоти (монофизитство).

Однако уже в 787 году императрица Ирина провела в Никее новый собор, участники которого сформулировали в качестве ответа на догмат иконо­борчества догмат иконопочитания, тем самым предложив полноценное богословское основание для ранее не упорядоченных практик. Интеллек­туальным прорывом стало, во-первых, разделение «служебного» и «отно­сительного» поклонения: первое может воздаваться только Богу, в то время как при втором «честь, воздаваемая образу, восходит к первообразу» (слова Василия Великого, ставшие настоящим девизом иконопочитателей). Во‑вторых, была предложена теория омонимии, то есть единоименности, снимавшая проблему портретного сходства изображения и изображаемого: икона Христа признавалась таковой не благодаря сходству черт, а благодаря написанию имени — акту называния.

В 815 году император Лев V Армянин вновь обратился к иконоборческой политике, рассчитывая таким образом выстроить линию преемственности по отношению к Константину V, самому успешному и самому любимому в войсках правителю за последний век. На так называемое второе иконо­борчество приходится как новый виток репрессий, так и новый взлет богословской мысли. Завершается иконоборческая эра в 843 году, когда иконоборчество окончательно осуждается как ересь. Но его призрак пресле­довал византийцев вплоть до 1453 года: на протяжении веков участники любых церковных споров, используя самую изощренную риторику, уличали друг друга в скрытом иконоборчестве, и это обвинение было серьезней обвинения в любой другой ереси.

Казалось бы, все достаточно просто и понятно. Но как только мы пытаемся как-то уточнить эту общую схему, наши построения оказываются весьма зыбкими.

Основная сложность — состояние источников. Тексты, благодаря которым мы знаем о первом иконоборчестве, написаны значительно позже, причем иконопочитателями. В 40-е годы IX века была осуществлена полноценная программа по написанию истории иконоборчества с иконопочитательских позиций. В результате история спора была полностью искажена: сочинения иконоборцев доступны только в тенденциозных выборках, а текстологический анализ показывает, что произведения иконопочитателей, казалось бы создан­ные для опровержения учения Константина V, не могли быть написаны раньше самого конца VIII века. Задачей авторов-иконопочитателей было вывернуть описанную нами историю наизнанку, создать иллюзию традиции: показать, что почитание икон (причем не стихийное, а осмысленное!) присутствовало в церкви с апостольских времен, а иконоборчество — всего лишь нововведение (слово καινοτομία — «нововведение» на греческом — самое ненавистное слово для любого византийца), причем сознательно антихристианское. Иконоборцы представали не борцами за очищение христианства от язычества, а «христиа­нообвинителями» — это слово стало обозначать именно и исключительно иконоборцев. Сторонами в иконоборческом споре оказывались не христиане, по-разному интерпретирующие одно и то же учение, а христиане и некая враждебная им внешняя сила.

Арсенал полемических приемов, которые использовались в этих текстах для очернения противника, был очень велик. Создавались легенды о ненависти иконоборцев к образованию, например о сожжении Львом III в действи­тель­ности никогда не существовавшего университета в Константинополе, а Константину V приписывали участие в языческих обрядах и человеческих жертвоприношениях, ненависть к Богородице и сомнения в божественной природе Христа. Если подобные мифы кажутся простыми и были давно развенчаны, то другие остаются в центре научных дискуссий по сей день. Например, лишь совсем недавно удалось установить, что жестокая расправа, учиненная над прославленным в лике мучеников Стефаном Новым в 766 году, связана не столько с его бескомпромиссной иконопочитательской позицией, как заявляет житие, сколько с его близостью к заговору политических противников Константина V. Не прекращаются споры и о ключевых вопросах: какова роль исламского влияния в генезисе иконоборчества? каким было истинное отношение иконоборцев к культу святых и их мощам?

Даже язык, которым мы говорим об иконоборчестве, — это язык победителей. Слово «иконоборец» не самоназвание, а оскорбительный полемический ярлык, который изобрели и внедрили их оппоненты. Ни один «иконоборец» никогда не согласился бы с таким именем, просто потому что греческое слово εἰκών имеет гораздо больше значений, чем русское «икона». Это любой образ, в том числе нематериальный, а значит, назвать кого-то иконоборцем — это заявить, что он борется и с идеей Бога-Сына как образа Бога-Отца, и человека как образа Бога, и событий Ветхого Завета как прообразов событий Нового и т. п. Тем более что сами иконоборцы утверждали, что они-то защищают истинный образ Христа — евхаристические дары, меж тем как то, что их противники зовут образом, на самом деле таковым не является, а есть всего лишь изображение.

Победи в итоге их учение, именно оно бы сейчас называлось православным, а учение их противников мы бы презрительно называли иконопоклонством и говорили бы не об иконоборческом, а об иконопоклонническом периоде в Византии. Впрочем, сложись это так, иной была бы вся дальнейшая история и визуальная эстетика Восточного христианства.

6. На Западе никогда не любили Византию

Хотя торговля, религиозные и дипломатические контакты между Византией и государствами Западной Европы продолжались на протяжении всего Средневековья, трудно говорить о настоящем сотрудничестве или взаимо­понимании между ними. В конце V века Западная Римская империя рассы­палась на варварские государства и традиция «римскости» прервалась на Западе, но сохранилась на Востоке. Уже через несколько веков новые западные династии Германии захотели восстановить преемственность своей власти с Римской империей и для этого заключали династические браки с византийскими принцессами. Двор Карла Великого соревновался с Византией — это видно в архитектуре и в искусстве. Однако имперские претензии Карла скорее усиливали непонимание между Востоком и Западом: культура Каролингского возрождения хотела видеть себя единственной законной наследницей Рима.

К X веку пути из Константинополя в Северную Италию по суше через Балканы и вдоль Дуная были перекрыты варварскими племенами. Остался лишь путь по морю, что сократило возможности сообщения и затруднило культурный обмен. Разделение на Восток и Запад стало физической реальностью. Идеологический разрыв между Западом и Востоком, подпитываемый на протяжении Средневековья богословскими спорами, усугубился во время Крестовых походов. Организатор Четвертого крестового похода, который закончился взятием Константинополя в 1204 году, папа римский Иннокен­тий III открыто заявил о главенстве Римской церкви над всеми остальными, ссылаясь на божественное установление.

В итоге получилось, что византийцы и жители Европы мало знали друг о друге, но были настроены по отношению друг к другу недружелюбно. В XIV веке на Западе критиковали развращенность византийского духовенства и объясняли ею успехи ислама. Например, Данте считал, что султан Саладин мог бы обратиться в христианство (и даже поместил его в своей «Божественной комедии» в лимбе — особом месте для добродетельных нехристиан), но не сделал этого по причине непривлекательности византийского христианства. В западных странах ко времени Данте почти никто не знал греческий язык. В то же время византийские интеллектуалы учили латынь только для того, чтобы переводить Фому Аквинского, и ничего не слышали про Данте. Ситуация изменилась в XV веке после турецкого нашествия и падения Константинополя, когда византийская культура стала проникать в Европу вместе с византийскими учеными, бежавшими от турок. Греки привезли с собой много рукописей античных произведений, и гуманисты получили возможность изучать греческую античность по оригиналам, а не по римской литературе и немногим латинским переводам, известным на Западе.

Но ученых и интеллектуалов эпохи Возрождения интересовала классическая древность, а не то общество, которое ее сохранило. Кроме того, на Запад бежали в основном интеллектуалы, отрицательно настроенные по отношению к идеям монашества и православного богословия того времени и симпатизи­ровавшие Римской церкви; их оппоненты, сторонники Григория Паламы, наоборот, считали, что лучше попытаться договориться с турками, чем искать помощи у папы. Поэтому византийская цивилизация продолжала восприни­маться в негативном свете. Если древние греки и римляне были «своими», то образ Византии закрепился в европейской культуре как восточный и экзотический, иногда притягательный, но чаще враждебный и чуждый европейским идеалам разума и прогресса.

Век Европейского просвещения и вовсе заклеймил Византию. Француз­ские просветители Монтескьё и Вольтер ассоциировали ее с деспотизмом, роскошью, пышными церемониями, суевериями, нравственным разложением, цивилизационным упадком и культурным бесплодием. По мнению Вольтера, история Византии — это «недостойный сборник высокопарных фраз и описа­ний чудес», который позорит человеческий разум. Монтескьё видит главную причину падения Константинополя в пагубном и всепроникающем влиянии религии на общество и власть. Особенно агрессивно он отзывается о визан­тийском монашестве и духовенстве, о почитании икон, а также о богословской полемике:

«Греки — великие говоруны, великие спорщики, софисты по природе — постоянно вступали в религиозные споры. Так как монахи пользовались большим влиянием при дворе, слабевшем по мере того, как он развра­щался, то получилось, что монахи и двор взаимно развращали друг друга и что зло заразило обоих. В результате все внимание императоров было поглощено тем, чтобы то успокаивать, то возбуждать бого­слов­ские споры, относительно которых замечено, что они становились тем горячее, чем незначительнее была причина, вызвавшая их».

Так Византия стала частью образа варварского темного Востока, который парадоксальным образом включал в себя также главных врагов Византийской империи — мусульман. В ориенталистской модели Византия противопостав­лялась либеральному и рациональному европейскому обществу, построенному на идеалах Древней Греции и Рима. Эта модель лежит, например, в основе описаний византийского двора в драме «Искушение святого Антония» Гюстава Флобера:

«Царь рукавом отирает с лица ароматы. Он ест из священных сосудов, потом разбивает их; и мысленно он пересчитывает свои корабли, свои войска, свои народы. Сейчас из прихоти он возьмет и сожжет свой дворец со всеми гостями. Он думает восстановить Вавилонскую башню и свергнуть с престола Всевышнего. Антоний читает издали на его челе все его мысли. Они овладевают им, и он становится Навуходоносором».

Мифологический взгляд на Византию до сих пор не до конца преодолен в исторической науке. Конечно, ни о каком нравственном примере византийской истории для воспитания юношества и речи быть не могло. Школьные программы строились на образцах классической древности Греции и Рима, а византийская культура из них была исключена. В России наука и образование следовали западным образцам. В XIX веке спор о роли Византии для русской истории вспыхнул между западниками и славянофилами. Петр Чаадаев, следуя традиции европейского просвещения, горько сетовал о византийском наследии Руси:

«По воле роковой судьбы мы обратились за нравственным учением, которое должно было нас воспитать, к растленной Византии, к предмету глубокого презрения этих народов».

Идеолог византинизма Константин Леонтьев  указывал на стереотипное представление о Византии, сложившееся из-за школьного обучения и несамостоятельности российской науки:

«Византия представляется чем-то сухим, скучным, поповским, и не только скучным, но даже чем-то жалким и подлым».

7. В 1453 году Константинополь пал — но Византия не умерла

В 1935 году вышла книга румынского историка Николае Йорги «Византия после Византии» — и ее название утвердилось как обозначение жизни византийской культуры после падения империи в 1453 году. Византийская жизнь и инсти­туты не исчезли в одночасье. Они сохранялись благодаря византийским эмигрантам, бежавшим в Западную Европу, в самом Константинополе, даже оказавшемся под властью турок, а также в странах «византийского содружества», как британский историк Дмитрий Оболенский назвал восточноевропейские средневековые культуры, испытавшие прямое влияние Византии, — Чехию, Венгрию, Румынию, Болгарию, Сербию, Русь. Участники этого сверхнационального единства сохранили наследие Византии в религии, нормах римского права, стандартах литературы и искусства.

В последние сто лет существования империи два фактора — культурное возрождение Палеологов и паламитские споры — способствовали, с одной стороны, обновлению связей между православными народами и Византией, а с другой — новому всплеску распространения византийской культуры, в первую очередь через литургические тексты и монашескую литературу. В XIV веке византийские идеи, тексты и даже их авторы попадали в славян­ский мир через город Тырново, столицу Болгарской империи; в частности, количество византийских сочинений, доступных на Руси, удвоилось благодаря болгар­ским переводам.

Кроме того, Османская империя официально признала константинополь­ского патриарха: в качестве главы православного миллета (или общины) он продолжал управлять церковью, в юрисдикции которой остались и Русь, и православные балканские народы. Наконец, правители дунайских княжеств Валахии и Молдавии, даже став подданными султана, сохранили христианскую государственность и считали себя культурно-политическими наследниками Византийской империи. Они продолжали традиции церемониала царского двора, греческой образованности и богословия и поддерживали константинопольскую греческую элиту, фанариотов .

Йорга считает, что Византия после Византии умерла во время неудачного восстания против турок 1821 года, которое организовал фанариот Александр Ипсиланти. На одной стороне знамени Ипсиланти были надпись «Сим победиши» и изображение императора Константина Великого, с именем которого связано начало византийской истории, а на другой — феникс, возрождающийся из пламени, символ возрождения Византийской империи. Восстание было разгромлено, константинопольского патриарха казнили, а идеология Византийской империи после этого растворилась в греческом национализме.

Пять мифов о Византии

Стереотип № 1. Деспотизм

Миф о византийском деспотизме является едва ли не самым распространен­ным среди мифов о Византии. Можно вспомнить слова русского поэта Иосифа Бродского о византийской государственности как «деспотии без опыта демократии» или замечание британского историософа Арнольда Тойнби о «средневековом византийском тоталитарном государстве», которое оказало разрушительное влияние на византийскую цивилизацию.

Проявления

«Главная беда нынешнего времени — византийский деспотизм, помноженный на партийные рефлексы с добавлением коррупции как формы управления страной».

Галина Старовойтова. «Россия, которую мы обретаем» («Деловые люди», 1 января 1997 года)

«Разумеется, мадам де Сталь зачастую несправедлива к Наполеону. (Противников его писательница неуклонно идеализирует, будь то генерал Бернадот, позднее ставший королем Швеции, или император Александр I, чей византийский деспотизм вообще-то стоил прагматичной тирании Бонапарта.)».

Андрей Немзер. «Сочинительница и император» (Ruthenia.ru, 22 августа 2003 года)

Происхождение

Как и большинство мифов о Византии, миф о византийском деспотизме восходит к эпохе Просвещения. Он не возник сам по себе, но появился на фоне распространенной во Франции в эпоху Людовика XIII и Людовика XIV моды на Византию. Французские короли считали себя истинными преемниками византийских императоров, а государственное устройство Византии представлялось им примером для подражания, единственным изъяном которого было отсутствие наследственного принципа передачи власти. В ответ на это французские просветители, боровшиеся с абсолютизмом, создали едкую карикатуру на Византию с целью высмеять все то, что вдохновляло французских королей. Византия представала в их трудах образчиком абсолютной деспотии, в которую, с точки зрения просветителей, могла выродиться французская монархия без должного контроля со стороны общества. Монтескьё подвел под эту идею целую научную теорию, которая гласила, что государство, расположенное на Востоке и обладающее чрезмерно большой территорией, было обречено на деспотическую форму правления, в то время как небольшие западные страны должны были идти по пути ограниченной монархии.

Примечательно, что теория Монтескьё получила одобрение со стороны российской императрицы Екатерины II, которая воспользовалась ею для обоснования бесполезности реформ в своей стране. Неудивительно, что впоследствии миф о византийском деспотизме, созданный просветителями, был выпестован идеологами российского самодержавия XIX века, с тем лишь отличием, что в их сочинениях все отрицательные черты деспотизма были представлены в самых радужных тонах. Так миф о византийском деспотизме, сфабрикованный просветителями, вошел в российский политический дискурс.

Действительность

Картина, созданная просветителями, была весьма далека от реальности. В Византии существовала очень изощренная и продуманная система сдержек и противовесов, не позволявшая империи превратиться в авторитарное государство. Власть императора в Византии имела двойственную природу. С одной стороны, византийский император считался верховным чиновником, власть которого делегировалась снизу — народом. В то же время византийский император считался помазанником Божиим, власть которого освящалась свыше — самим Христом. Противоречие между двумя источниками императорской власти снималось через апелляцию к ее природе. Как представитель Божественной власти император был выше закона, но как человек, удостоенный права участвовать в этой власти, он должен был подчинить свою волю воле закона. Именно это смирение и делало конкретного человека достойным императорских регалий в глазах византийцев. Конечно, императоры нарушали ранее установленные законы, но каждый такой случай считался экстраординарным и, по крайней мере в теории, мог привести к смене императора.

Так, например, византийский император XII века Мануил Комнин попытался официально узаконить права своего сына Алексея на престол, заставив константинопольского патриарха и приближенных присягнуть ему на верность. Это действие Мануила потрясало сами устои византийской государственности, ведь на деле это означало, что императорская власть переходит в собственность конкретного человека — Мануила — и его потомков. Но, как показала история, византийцы не смирились с таким положением дел. Когда Мануил умер, его сын был зверски убит, и не кем-нибудь, а родным дядей, братом Мануила Андроником Комнином, который, конечно же, тоже присягал на верность Алексею.

Стереотип № 2. Отсталость

Еще один распространенный миф о Византии гласит, что она была отсталым, бездарным государством, которое не внесло значительного вклада в мировую культуру.

Проявления

«Вдумайтесь: несколько сот лет просуществовала цивилизация, бывшая преемницей двух самых развитых цивилизаций античности, — и не оставила после себя ни-че-го, кроме архитектуры — книги для неграмотных, да житий святых, да бесплодных религиозных споров».

Юлия Латынина*. «Византия: идеальная катастрофа» («Новая газета», 11 февраля 2015 года)

Происхождение

Миф о византийской отсталости тоже восходит к французским просветителям. Будучи рационалистами, просветители считали, что христианская религия несовместима с прогрессом. Влиянием христианства объяснялся упадок рациональной и прогрессивной, с точки зрения просветителей, античной цивилизации. Восточная часть Римской империи, которая просуществовала более тысячи лет после принятия христианства, не вписывалась в эту модель. Поэтому само восточное христианство было объявлено неполноценным и примитивным, ограничивавшим развитие империи на протяжении всего ее существования, а достижения византийской мысли — ничтожными. Как писал о восточном христианстве Монтескьё, это «грубое суеверие, которое в такой же степени унижает ум, в каком религия его возвышает, полагало всю добродетель и возлагало все упование на тупое почитание икон…».

Действительность

В действительности Византийская империя знала как времена активных интеллектуальных поисков, так и времена застоя. Традиционно считается, что византийские интеллектуалы достигли бо́льших успехов в области практики, чем в области теории — то есть в развитии тех положений, которые они считали неопровержимыми, а не в обсуждении их самих. И правда, визан­тийцы с большой неохотой отказывались от своих аксиом. Так, в области богословия они предпочитали опираться на раннехристианских Отцов Церкви, Платона и Аристотеля, в области медицины — на Гиппократа и Галена, в области астрономии и астрологии — на Птолемея.

Все это не значит, однако, что византийцы слепо следовали постулатам древних. Они пытались модернизировать свои науки, внести, по мере возможности, дополнения и исправления в труды великих предшественников, но так, чтобы это, хотя бы на словах, не противоречило самим основаниям этих трудов. Даже в том случае, когда византийцам удавалось сказать что-то совершенно новое в теоретической сфере, они старались приписать свои открытия древним авторитетам. Так, например, известен случай византийского богослова V–VI веков, который подписывался именем святого Дионисия Ареопагита, ученика святого апостола Павла. Псевдо-Дионисий устроил революцию в богословии, открыв новый способ говорения о Боге, не известный ни античным, ни раннехристианским мыслителям. Если традиционное (катафатическое  ) богословие предпочитало говорить о Боге через утверждение, описывая, чем он является — Бог есть любовь, добро, свет и так далее, то Псевдо-Дионисий пошел иным путем. Исходя из того, что Бог превыше всего, Псевдо-Дионисий стал говорить о Боге посредством череды отрицаний, через то, что он не есть — Бог есть не свет и не тьма, не величина и не малость, не равенство и не неравенство. «Что может быть превыше божественного света?» — вопрошал Псевдо-Дионисий. И сам отвечал на это: «Превыше божественного света может быть только божественная тьма». Так возникло новое направление в богословии — апофатика  .

Можно привести примеры византийских достижений и в более практических областях. Византийский поэт и гимнограф V–VI веков Роман Сладкопевец ввел в византийскую поэзию силлабический стих, прообраз современного силлабо-тонического стиха, который, в отличие от классической метрики, мог восприниматься не только при чтении, но и на слух. Другой пример — из области медицины. В X веке, во времена императора Константина VII Багрянородного, византийским медикам пришлось проводить операцию по разделению сиамских близнецов из-за скоропостижной кончины одного из них. Операция закончилась неудачей — выживший смог прожить лишь три дня, — и тем не менее сам факт ее проведения немаловажен с точки зрения истории медицины. Есть и более радужные примеры. Так, в XIV веке византийский ученый, придворный и писатель Никифор Григора разработал реформу календаря, которая на два столетия предвосхитила реформу, проведенную папой Григорием XIII.

Таких примеров довольно много — и, так или иначе, говорить, что византийцы были бездарным и отсталым народом, не стоит.

Стереотип № 3. Богатство и любовь к роскоши

В литературе часто встречается утверждение о том, что византийцы купались в роскоши. Некоторая коллекция, представленная домом Dolce & Gabbana, только упрочила представление о Византии как о чрезвычайно богатой, кичащейся своей роскошью стране.

Проявления

«Заметно, что Новиков физически не поспевает за ходом развития своих идей и своей поразительной интуицией. Он стал одним из первых, кто понял, что люди наигрались в роскошное византийское богатство. Теперь у тех, кто хочет быть модным, должно быть все очень просто, но очень дорого».

«Столичный парадокс by Аркадий Новиков» (DJ.ru, 13 августа 2007 года)

«Конструкторы Nissan задались целью сделать модель более „драйверской“ <…>
Между тем все новейшие технологии развращают драйвера не меньше, чем византийская роскошь».

Артем Русланов. «Все у тебя есть» (Kommersant.ru, 25 апреля 2014 года)

«Византийская роскошь таких тканей, как кружево Шантильи и шелковый жаккард, тончайшая и сложнейшая вышивка и удачный, как никогда, выбор цветов подтвердили статус любимца всех мировых красных ковровых дорожек ливанского дизайнера».

«Haute Couture, осень 2012: Elie Saab» (Starslife.ru, 12 июля 2012 года)

Действительность

Представление о византийской роскоши опять же родом из эпохи Просвеще­ния. Тут, однако, следует сделать важную оговорку. Наше восприятие роскоши, драгоценных вещей в корне отличается от византийского. Мы видим в роско­ши вещи, ценные сами по себе, но не более. Византийцы относились к драго­ценным вещам гораздо серьезнее, поскольку все они имели свои символиче­ские значения. Пурпурные одежды символизировали императорскую власть, золото — драгоценность, а также свет и вечность. Ценность пурпура подчер­кивала статус императора — но и статус императора придавал ценность пурпуру. Золото как самый драгоценный металл, имевшийся в распоряжении иконописцев, использовали для изображения Божественного света на иконе — но и сама икона освящала золото. Одно было неотделимо от другого, и мы не должны забывать об этом, рассматривая изысканные драгоценные вещи, сделанные в Византии.

Насколько предметы роскоши были распространены в повседневной жизни? В Византии существовала монетарная экономика, которая позволяла империи справляться с тяжелыми кризисами во времена военных неудач и обеспечивала благосостояние населения в мирное время. Столица Византии, Константино­поль, по праву считалась кузницей мира. Но это не значит, что византийцы купались в золоте. Более того, сохранились византийские инструкции, согласно которым во время приезда в Константинополь высокопоставленных послов в императорский дворец со всей округи следовало свозить драгоценности, чтобы продемонстрировать гостям возможности византийского двора, — видимо, в реальности не такие уж безграничные.

Стереотип № 4. Духовность

Еще один стереотип, связанный с Византией, — ее специфическая духовность. Так, в 1926 году британский поэт Уильям Батлер Йейтс написал в стихотворении «Плавание в Византию»:

О мудрые, из пламени святого,
Как со златых мозаик на стене,
К душе моей придите и сурово
Науку пенья преподайте мне,
Мое убейте сердце: не готово
Отречься тела бренного, зане
В неведеньи оно бы не взалкало
Искомого бессмертного вокала  .

 

Проявления

«Вообще, идеал нравственного человека, по воззрениям византийцев, отличался по преимуществу церковным характером: на первом плане стояли искренняя набожность, соблюдение церковных уставов, посещение храма, почитание священного и монашеского чина, чтение и изучение Священного Писания и творений св. отцов и т. п. Таким образом, мирянин-византиец должен был совершенствоваться в тех же добродетелях, что и монах. Как мы видим, почти вся жизнь византийцев проходила в тесном общении с церковью, под сенью церкви, под руководством духовенства и монашества».

М. Ю. Апостолов. Учебное пособие по «Византологии» для III курса Нижегородской духовной семинарии (Нижний Новгород, 2000 год)

«Или взять нижнюю часть, сохранившуюся от иконы Спасителя „Христос Пантократор“. К сожалению, части иконы с лицом Спасителя нет. Но тем не менее просто очевидно, что даже через это и другие частично сохранившиеся изображения проглядывает высокая духовность Византии и ее устремленность к Богу».

Николай Петров-Павлов. «Маленькие рассказы о путешествиях и паломничествах по Крыму. 4. Поездка в Херсонес. Экскурсия по городищу, посещение Херсонесского музея» (Сайт «Вера и разум», 27 июня 2010 года)

 

Происхождение

Если все перечисленные выше мифы восходят к эпохе Просвещения, то этот, напротив, имеет отношение к романтизму: романтики искали на Востоке, неотъемлемой частью которого считалась Византия, тот духовный опыт, которого они не находили в Западной Европе.

Представление об особой византийской духовности было унаследовано и эпохой модерна. Так, немецкий поэт и мистик Хуго Балль пытался соединить европейское визионерство   с духовным опытом восточного христианства.

Действительность

Представление о Византии как о большом монастыре до сих пор встречается даже в научных монографиях. Это объяснимо. Дело в том, что восточное христианство ставило перед верующим чрезвычайно высокий, почти невыполнимый идеал. Восточное богословие, в отличие от западного, не знало учения о чистилище как о промежуточном месте между раем и адом, куда после смерти человека могла попасть его душа, с тем чтобы очиститься от тех грехов, которые он не успел искупить во время земной жизни. Восточные Отцы Церкви были категоричны: душа человека после смерти может попасть или в рай, или в ад. Это накладывало на верующего особую ответственность. По сути, от него требовалось быть праведником. Никакой иной возможности спастись не было.

Но наличие императива, сформулированного Святыми Отцами, еще не озна­чало, что все византийцы повально были святыми. Византийские жития и хроники донесли до нас немало свидетельств о поступках византийцев, которые никак не могли получить одобрения Церкви. Так, сохранилось множество данных о проституции, распространенной в империи. К примеру, византийский историк и чиновник VI века Прокопий Кесарийский, воспевавший в своих официальных сочинениях деяния императора Юстиниана, оставил также труд под названием «Тайная история». В этом труде Прокопий описал всю подноготную византийского двора, в том числе не умолчал и о том, что жена Юстиниана Феодора до своего замужества была гетерой. Правда, по свидетельству того же Прокопия, после восшествия на престол Феодора приложила немало усилий к тому, чтобы покончить с проституцией в империи. На территории императорского дворца в Константинополе был основан монастырь, куда то ли добровольно, то ли насильно свозились бывшие гетеры.

Еще одним увлечением византийцев, осуждавшимся Церковью, были оккультные науки. К ним прибегали как простолюдины, так и императоры: по преданию, Стефаний Александрийский, придворный астролог императора Ираклия, правившего в VII веке, предсказал ему смерть от воды. Бедный Ираклий велел засыпать все цистерны в Константинополе, но так и не смог уйти от судьбы — он умер от водянки.

Стереотип № 5. Интриганство

Еще один распространенный в литературе и обыденном сознании «миф» — о склонности византийцев к интригам.

«Укрепляет подобную тенденцию и характерный для российских политиков так называемый „византийский стиль“ управления, ориентированный на преимущественно теневые и полутеневые способы принятия решений, закулисные методы кадрового подбора и проч.».

Александр Соловьев. «Византийский стиль. Культура власти российской элиты» («Дружба народов» № 7, 2000 год)

«„НИ“ обратились к представителям оппозиционных партий с просьбой прокомментировать такую своеобразную конкуренцию со стороны главы Центризбиркома. В партии „Яблоко“ сразу отказались комментировать „эти византийские интриги российской власти“».

Владлен Максимов. «„Это византийские интриги власти“. Почему глава ЦИК РФ вдруг стал спорить с Кремлем» («Новые известия», 13 октября 2004 года)

Действительность

В данном случае слово «миф» недаром заключено в кавычки: представление о византийском интриганстве соответствует действительности. Разветвленный бюрократический аппарат империи располагал к интригам. Византийцы интриговали друг против друга, против чужеземцев, даже против иноземных правителей.

Характерный пример придворной интриги приводит в своей хронике анонимный хронист, вошедший в историю как Продолжатель Феофана. У византийского императора Льва VI Мудрого, правившего на рубеже
IX–X веков, был приближенный по имени Самона — он занимал должность паракимомена, постельничего. Случилось так, что слуга этого Самоны, Константин, понравился императрице и был также приближен ко двору. Это вызвало ревность Самоны, который решил во что бы то ни стало изжить Константина. Самона оклеветал Константина перед императором, обвинив его в мнимой связи с императрицей, и тот был пострижен в монахи. Однако впоследствии император сменил гнев на милость и вернул Константина ко двору. Тогда Самона, чтобы избавиться от своего слуги раз и навсегда, изготовил письмо, подделав почерк Константина, в котором возводил всяческую клевету на императора. Когда император нашел письмо, он не смог распознать почерк и стал искать автора письма. В результате проведенного дознания один из сподвижников Самоны указал на него как на автора. В результате Самона был удален от двора, а новым паракимоменом стал его бывший слуга Константин. Императорский чиновник оказался даже слишком изобретательным интриганом.  

*Признана иностранным агентом.

 

X век. Куаленская и шартрская нотации

В X веке появились две разновидности византийской музыкальной нотации, которые принято называть куаленской и шартрской  . Эти виды нотации служили не для того, чтобы точно зафиксировать мелодию, а для напоминания знакомого напева, заученного наизусть. В обеих системах каждый знак обладал определенной характеристикой, но его точное значение, так же как и связь с предыдущим знаком — выше ли он предыдущего или ниже и на сколько тонов, не установлены. В шартрской нотации гораздо больше сложных сочетаний элементов, чем в куаленской, поэтому ее, скорее всего, использовали для записи более сложных, богато орнаментированных песнопений.

Более простая куаленская нотация оказалась и более жизнеспособной. Если шартрскую нотацию перестали использовать уже в XI веке, то куаленская дала начало средневизантийской нотации, сложившейся к XII веку.

XII век. Средневизантийская нотация: запись мелодии

Средневизантийская нотация отличается от своих предшественников тем, что в ней знаки приобрели точное интервальное значение: одни обозначали ход голоса вверх на одну, две, три или четыре ступени, другие — ходы в нисходящем движении.

Тем самым удалось решить проблему записи мелодии: теперь сложные знаки, которые в зашифрованном виде передавали значение целого мелодического оборота, были раскрыты, то есть записаны с помощью простых знаков. Благодаря этому певцы могли не столько опираться на собственную память, сколько читать мелодию с листа.

Каждое нотированное таким образом песнопение предваряется особым сочетанием нескольких знаков и порядковым номером гласа. Это так называемая мартирия (μαρτυρία — буквально «свидетельство»), в которой зашифрована интонационная формула, «ихима» (ἤχημα) — мелодическая настройка соответствующего гласа. Считается, что протопсалт (ведущий певец хора) пропевал эту мелодию, чтобы настроить певчих на музыкальное содержание гласа.

Мелодии-настройки было принято исполнять на определенные слоги: «а-на-не-а-нес», «не-а-нес», «не-а-ги-е». Сложно сказать, что именно они озна­чали, хотя есть примеры их толкования. Так, в теоретическом трактате «Святоградец» (XII век) говорится, что «ананеанес» означает «Прости, Господи»; в другом руководстве по нотации XIV века разъяснение дается всем слоговым настройкам: например, «неанес», по его свидетельству, означает «Господи, отпусти».

Интонационная формула не только настраивала на определенный глас, но и давала точку отсчета, от которой затем исполнялись последующие знаки нотации: от последнего звука настройки хор пропевал знак за знаком, озвучивая мелодическую линию песнопения.

Песнопения, записанные средневизантийской нотацией, пелись в один голос, то есть представляли собой монодию (μονωδία — «пение одного голоса»), скорее всего, в диатоническом звукоряде  .

Вот пример научной реконструкции такого песнопения.

 

В современной традиции греческого церковного пения представлены разнообразные звукоряды: не только диатонические, но и всевозможные варианты хроматических. Возможно, в Средние века тоже существовала целая система звукорядов, которые не фиксировались с помощью нотации.

У современных европейских и греческих ученых нет единого мнения о том, как следует подходить к чтению средневизантийской нотации. Западные исследователи склонны читать мелодию по знакам, а греческие ученые, как правило, придерживаются более консервативного взгляда и считают, что средневековая нотация лишь схематично передавала звучание песнопений. Поэтому между научной расшифровкой нотации и современной греческой традицией существуют серьезные различия.

Вот два примера исполнения стихиры «Наста вход лета» (она поется в день церковного новолетия, то есть 1 сентября). Первый — это научное прочтение текста XIV века.

Калофоническое искусство и появление композиторов

XIV век. Иоанн Кукузель

Новый этап развития византийской музыки относится к XIV веку. В это время сложился особый стиль пения, получивший название «калофонический» (от греческого слова καλοφωνία, которое, в свою очередь, происходит от слов καλός — «прекрасный» и φωνή — «голос»). Теперь каждый слог текста пропевался особенно продолжительно, с использованием многочисленных украшений. Принято считать, что его создателем был преподобный Иоанн Кукузель — мелург (или композитор), который провел большую часть жизни в афонском монастыре Великая Лавра.

В этот же период в нотации появляется множество «больших знаков», или ипостасей (от греческого υποστάσεις), связанных с искусством хирономии — изображения мелодии с помощью жестов: формы некоторых знаков повторяют движения руки руководителя хора, который показывал сложные мелодические обороты.

Иоанн Кукузель систематизировал знаки нотации, в том числе «большие знаки», и составил «колесо» — иллюстрацию византийской теории о гласах, согласно которой каждый глас занимает свое местоположение в круге гласов. Эта схема служила наглядным пособием для учеников, которые должны были по ней понять, как устроены гласы и как петь в каждом из них.

С именем Иоанна Кукузеля связывают также появление особого типа певческой книги — Аколуфии, в которой собраны пространные калофонические версии основных богослужебных песнопений. Благодаря таким сборникам стали распространяться авторские редакции привычных песнопений, созданные известными певцами — Иоанном Гликой, Никифором Ификом, Ксеном Коронисом, Иоанном Кладой. Они нарушали средневековый обычай, согласно которому определенному тексту всегда соответствовала одна и та же мелодия: теперь один и тот же текст можно было распевать и записывать в разных мелодических вариантах.

Кратима

С расцветом авторского творчества стали появляться новые музыкальные формы и жанры, иногда весьма изысканные. Среди них — анаграмматизмы (αναγραμματίσμοι), в которых композитор-мелург менял последовательность слов или синтагм поэтического текста, или анаподизмы (αναποδίσμοι), в которых переставлены целые разделы песнопений.

Вершиной калофонического стиля нередко называют кратиму (κράτημα) — композицию, в которой пространная мелодия распевается на лишенные смысла слоги («на-нэ», «тэ-ри»). Первоначально кратима служила вставкой, дополнением к сложным песнопениям (херувимской песне, причастным стихам), но со временем она приобрела самостоятельность и зачастую исполнялась как отдельное песнопение.

Сохранилось огромное количество кратим: их называли, например, «персидская», «виола», «городская», «соловьиная».

Исократима

Вероятно, в то же время возник обычай петь исократиму: одноголосная мелодия сопровождалась выдержанным тоном на основной ступени гласа песнопения. В нотации до XIX века исократиму не обозначали.

В отличие от европейской музыки, в консервативной византийской традиции многоголосие не прижилось. Среди немногих исключений — двухголосные композиции мелургов Мануила Гадзы и Иоанна Плусиадина.

Византийское пение после Византии

XVII век. Экзигисис и каллопизмос

Завоевание турками Константинополя не привело к упадку музыкальной традиции. Бывший придворный певчий Мануил Хрисаф продолжал работать на острове Крит и стал известным теоретиком музыки. В XVII веке традицию сохраняли «новые мелурги» — Паноайотис Новый Хрисаф, новопатрский митрополит Герман, священник Баласий и Петр Берекет. Они часто меняли сжатую запись мелодии в ранних певческих книгах на более пространную, так называемую аналитическую, или экзигисис (от греческого εξήγησις — «толкование»). Возможно, при этом они не только более подробно записывали мелодию, но и могли изменять сами мелодические формулы. В рукописях можно найти многочисленные песнопения с ремарками, которые называются «каллопизмос» (от слова καλλωπισμος — «украшение»): это богато орнаменти­рованные вариации (возможно, в том числе и более простые по музыкальному содержанию) древних песнопений.

XVIII и XIX века. Упрощение нотации

В XVIII веке константинопольский композитор и ведущий певчий хора Петр Пелопоннесский переработал систему записи мелодии и упростил нотацию, которая теперь могла более ясно и детально отражать сложные музыкальные обороты. С помощью новой системы он записал краткие, простые песнопения, которые раньше никак не фиксировались.

Другой известный мастер византийского пения этого времени, протопсалт Иаков, создал новую редакцию Доксастария — книги праздничных песнопений. Там он тоже записывал старые мелодические формулы более простой нотацией, которая подробнее отражала их музыкальное содержание.

В 1814 году произошло событие, известное как «реформа трех учителей». Три знатока певческого искусства — архимандрит Хрисанф из Мадита, Хурмузий Хартофилакс и протопсалт Григорий — преобразовали систему записи мелодии, убрав одни знаки и добавив другие. Новый тип византийской нотации был не только удобнее в использовании, но и позволял точнее записывать сложные мелодические формулы.

Кроме того, Хрисанф в трактате «Теоретикон», пожалуй, впервые подробно описал систему интервальных родов, или типов звукоряда. Каждый глас имеет свой цвет или, точнее было бы сказать, колорит, благодаря особому интервальному содержанию того звукоряда, который используется в песнопениях этого гласа.

Как звучит византийская музыка сегодня

В настоящее время византийское певческое искусство в большой степени остается верным традициям XIX века.

Следующие примеры песнопений в разных гласах и, соответственно, в разных звукорядах могут дать возможность представить, насколько богата и разнообразна по содержанию современная византийская музыка. Это стихиры из книги «Анастасиматрион» (от греческого слова ανάσταση — «воскрешение»), песнопения из которой исполняются в воскресные дни в течение года — так, как их сегодня поют в Греции.

Где в Москве можно услышать византийское пение

В первое время после Крещения Руси здесь было распространено именно византийское богослужебно-певческое искусство. Церковное пение было строго одноголосным, а для записи мелодий древнерусских песнопений использовали нотацию, близкую к византийской. Со временем распев приобрел самобытные черты, но некоторое время связь с византийским певческим искусством сохранялась. Однако с конца XVII века древний распев был постепенно вытеснен совершенно другим родом церковной музыки: гармоническим многоголосием западноевропейского типа, которое записывалось с помощью пятилинейной нотации. В настоящее время почти во всех храмах Русской православной церкви используется именно этот стиль пения.

Тем не менее древнерусский знаменный распев окончательно не исчез. Он продолжает звучать в старообрядческих храмах, а также в отдельных приходах господствующей церкви, например в московском храме Покрова в Рубцово.

Кроме того, с недавнего времени в некоторых храмах Москвы на богослу­жениях исполняют песнопения современного византийского распева на церковнославянском языке. Услышать их можно в храме Всех Святых на Кулишках (Александрийское подворье), в храме Великомученика Никиты (Афонское подворье) и в других церквях.